Михаил Поляков (mbpolyakov) wrote in izdato,
Михаил Поляков
mbpolyakov
izdato

Книга об армии


Пишу вот свою книгу очерков об армии - о самой службе, о солдатах, потом о войне в Чечне и т.д. Около 10 изд. листов.  Устная договоренность есть, но одновременно изучаю предложения. Месяца через полтора-два окончу. Отрывок ниже:


Хорошо помню я свой первый день в казарме. «Рота, подъем!» - разбудил меня на следующее утро крик дневального. Сотни ног ударили о дощатый пол, зашелестело сворачиваемое белье, все вокруг задвигалось и засуетилось. Я сел на кровати, не совсем соображая еще, что я уже не дома, а в армии и оглядел казарму – чрезвычайно светлую от включенных разом ламп дневного света. Помню, как непривычно поразила меня обстановка - всюду ряды кроватей, бритые затылки, зеленый, коричневый цвета. Все серо, однообразно, казенно.Я смотрел на своих сослуживцев почти так, как смотрит ребенок на чернокожих - для которого они все на одно лицо. Я даже намеренно пытался уцепиться взглядом за высоких солдат или как-нибудь еще отличавшихся - их запомнить было легче, а мне тогда надо было запоминать.
- Строится, строится иди, - вдруг услышал я рядом встревоженный голос и оглянувшись, увидел возле себя высокого худого солдата, уже полностью одетого. – Не успеешь – бить будут! – прибавил он тихо, наклонившись ко мне. Я соскочил с кровати и начал было надевать сапоги и застегивать китель, но вдруг заметил, что другие солдаты вовсе не застегивались наглухо, на все пуговицы, а едва накинув одежду, сразу бежали строиться. Я последовал их примеру. Едва я успел втиснуться в строй, как невысокий и широкий сержант, как я узнал после - зам. ком. взвода Акулов, вышел из каптерки и отирая заспанные со сна глаза и раза два зевнув, прикрывая рот тыльной стороной ладони, встал перед нами.
- Ефимов, - обратился он к еще одному сержанту – низенькому и угреватому пареньку в застиранной выцветшей форме, который довольно резво и пытливо оглядывал строй, останавливаясь особенно на нас – вновь прибывших. – Назначь дежурных, остальных – по форме три и на зарядку. А новенькие кто? – спросил он, оглядывая строй. - Шаг вперед!
Мы вышли.
- Получите обмундирование и клеймиться после обеда, - произнес он. - И по взводам распределите. А пока давайте по форме три – и на зарядку. Остальные – на территорию и в роте убирать.
Все первые дни мы, новички, были оторваны от остального коллектива. Мы занимались исключительно собой - учились заправлять кровати, обращаться с одеждой, клеймили обмундирование - то есть спичкой, помоченной в растворе хлора наносили на одежду - на брюки и на китель номер своего военного билета. Этот номер, к слову, солдат должен помнить наизусть. На другие же работы нас не посылали - главным образом потому, что основная работа была на улице, а нам не успели тогда выдать бушлаты - нужного количества и размеров не оказалось, так что за ними посылали в часть, на склад.
Все это время, наблюдая за входящими и выходящими из роты солдатами, за их переругиваниями в столовой из-за пищи, я пытался угадать, понять - какая же тут жизнь? Какие отношения между людьми? Есть ли, наконец, та самая дедовщина, к которой я морально готовился до службы? И если есть - то насколько страшна она? И что делать мне - стоит ли протестовать как я собирался до службы, или придется смириться? Однако, на все эти вопросы ответов не было.
Вообще, первые дни я даже не мог составить о службе однозначного представления. С одной стороны я понимал, что жизнь здесь совсем не сахар и часто наблюдал картины, которые удивляли и настораживали меня. Я замечал что одни солдаты надменно и приказным тоном обращались к другим. Видел я в первый день как один сержант запрыгнул на другого солдата и приказал себя везти - и это было бы похоже на игру, если бы оседланный солдат как-то слишком покорно и послушно притом не улыбнулся. Особенно же меня удивила сцена, замеченная перед столовой. Один из сержантов (я тогда уже умел отличать сержанта от солдата по количеству лычек на погонах) что-то приказал солдату, и тот вдруг бросился на землю и накрыл голову руками.
Но с другой стороны ни меня, ни других новичков не задевали и не беспокоили. Я после узнал, что вновь прибывших действительно, по какому-то общему молчаливому сговору никогда не трогают первые дни - и я не знаю исключения этому правилу. Еще было вот что удивительно - и я этому немало и после изумлялся, когда лучше узнал этот злобный, агрессивный мир, где каждый был за себя - другие солдаты совершенно бескорыстно проявляли о нас, новичках, большую заботу, такую, словно мы были маленькими детьми. Так, один мой сосед по койке - тот самый солдат, который разбудил меня в первый день - звали его Иваном - заправлял мне кровать все первое время. «А то влетит», - говорил он. Я отвечал, что справлюсь сам, пытался подсмотреть за ним и повторять самостоятельно, однако он каждый раз отстранял меня. Он же помог мне и достать все необходимое - тетради для письма, которые впоследствии очень мне пригодились, бритвенный прибор, мыло, нитки и прочее, объяснил как складывать обмундирование на стуле, заправлять портянки - всё терпеливо, по нескольку раз, без малейшего раздражения. Также помогали и остальным новичкам.
Я много и при каждом удобном случае расспрашивал о дедовщине, но четкого ответа мне никто не давал. «Сам увидишь», - говорил с ухмылкой какой-нибудь солдат, притом поглядывая свысока. Другие как-то хмуро отмалчивались. Изредка мне даже казалось, что никакой дедовщины нет, что я сам себя напугал - как дурак страшной сказкой в известном анекдоте.
Вскоре, однако, мои сомнения на этот счет окончательно развеялись. Как-то одного солдата, Кнутовского, отслужившего уже месяц, назначили к нам, в помощь - поручили ему учить нас заправлять кровати, что само по себе - целая наука, и от него я получил самые подробные сведения о дедовщине. Этот Кнутовский был вообще первым солдатом, с которым я познакомился в роте. Был это высокий, белобрысый и нескладный деревенский парень, призванный из большого села в Орловской области. Особенно примечательно было его лицо - на него нельзя было смотреть если не без смеха, то во всяком случае без веселого чувства - нос-кнопка - маленький, красный и широкий торчал у него между рыхлых обвислых щек, так что все лицо Кнутовского напоминало бульдожью морду. Ходил он всегда с какой-то странной, чрезвычайной важностью, немного откинувшись назад, заложив длинные руки за спину и глядя куда-то вверх своими маленькими глазками. Сперва по его важному виду я решил было, что он дед. Он лез ко всем подряд, был нервно-разговорчив и суетлив. И когда он подходил и со своим надменным и одновременно заговорщическим видом заводил беседу, отделаться от него было чрезвычайно сложно,. Говорил он обо всем, что только приходило ему на ум. Заметишь ему, например, что давно не было письма от матери, он немедленно расскажет, что его мать тоже не писала три недели, что живет она в Тамбове и растит свеклу на продажу. Дальше расскажет, что свекла в этом году не удалась и половина ушла на корм корове. После заведет речь о своей корове, не упуская подробностей ее покупки, как матери советовали холмогорскую, потому что та давала по двадцать литров, но мать взяла орловскую, которая была моложе и т.д. - притом так увлекался и распалялся, что краснел, сбивался на скороговорку и впечатление тем производил самое комичное. Но был притом обидчив, и если случалось, что его собеседники хором, не сговариваясь, рассмеивались ему в лицо, он тут же, ни слова ни говоря, замолкал и отходил. Но долго не мог без общества и устремлялся тут же к какой-нибудь другой группе, где уже при его приближении слышались крики: «Смотри, смотри, балабол идет!» Он вскоре стал главным сплетником в нашей роте.
Он и рассказал мне первые подробности службы, какие знал. Я расспросил его, например, о том случае, который мне пришлось видеть перед столовой, когда солдат в ответ на какие-то слова деда повалился на пол.
- А, ну это он ему приказал с тылу упасть. - сказал Кнутовский.
- Как это?
- Короче (он очень любил слово «короче»), есть такая команда: «Вспышка с тылу!» На самом деле она во время ядерного взрыва отдается - когда вспышка, короче, на горизонте появляется. И, короче, когда слышишь ее - ложись на землю и закрывай голову руками.
- Так а если грязь?
- И в грязь падай. Только в туалете нельзя, а так - везде.
Я после узнал, что это наказание считалось одним из самых жестоких и унизительных и применялось в случае серьезных провинностей. Если дед хотел замучить солдата, он иногда с десять минут командовал ему: «С тыла! С фронта! Слева! Справа!» Обмундирование, форма при этом приходила почти в негодность. За слабые же проступки солдат обычно «ставит лося» - скрещивает у лба кисти рук, и по ним наносится удар кулаком, как правило, не очень сильный. Бывало, правда, что «пробивали» не кулаком, а с локтя, и это частенько кончалось сотрясениями. Также наказывали «фанерой» - солдат выпрямлялся перед дедом, вытягивал руки по швам, и тот бил ему кулаком в грудь. Эти наказания - самые распространенные. Реже заставляют держать табуретку на вытянутых руках или «сушить крокодила» - то есть удерживаться над кроватью за дужки на руках и ногах. Но это наказания ночные - днем, когда в роте офицеры, применять их невозможно.
Притом, отнюдь не любой старослужащий может применять то или иное наказание - тут тоже есть свои градации. Табель о рангах дедовщины имеет массу самых разнообразных тонкостей и сложностей, которые, однако, знает каждый солдат. Впоследствии я много выяснил о ней, а также о том, как устроена эта табель в других частях. Возможно, она будет интересна и моему читателю.
Солдатское общество имеет четкое разделение - по призывам. Кстати, слово призыв - жаргонизм, произносится оно с ударением на первой букве и означает не призыв на военную службе вообще, а категорию солдат определенного срока службы. О солдате, призванном, скажем, летом 99-го года говорят - «он прИзыва один-девять», я был призван зимой 99-го, значит был прИзыва два-девять.
На самой нижней ступени иерархической лестницы стоят духи или, как называлось у нас - вороны - солдаты, самого младшего, последнего призыва. Вороны обязаны во всем подчиняться черпакам, дедам и дембелям, которые прослужили соответственно 6, 12 и 18 месяцев. Они носят сигареты дедам, то есть тем, кто старше их по сроку службы на год, а также выполняют все их распоряжения - чаще всего делать чай, стирать их форму (кроме носков), подшивать их особым образом - то есть менять подворотничок на кителе- и прочее - все это вместе называется «метаться». На них лежит вся работа по казарме - они ходят в наряды, моют полы, туалет и выполняют другие унизительные обязанности.
На следующей ступени находятся черпаки, отслужившие 6 месяцев и, с приходом нового призыва, которого они, обыкновенно, ожидают как манну небесную, «отметавшиеся» свое. В тот момент, когда они становятся черпаками, то есть их «черпают» (это, кстати, целая процедура), они освобождаются от своих «вороньих» обязанностей - не моют полы и имеют право на некоторые поблажки в форме одежды. Любопытно, что они все-таки по-прежнему обязаны носить сигареты своим дедам. В отношении ворон они ограничены - могут «пробивать лосей», но заставить «упасть с тылу» или носить сигареты - не могут. Также и подшиваются они сами. Кстати, если обнаружится, что черпак как-нибудь нарушил это правило - попросил ли сигарету, или приказал подшить свою форму, его вполне могут разжаловать в «вороны» общим решением дедов.
На следующей ступени стоят деды - отслужившие год. Вороны, которых они старше на 2 призыва становятся их рабами, должны прислуживать им, носить наготове сигареты для них (обыкновенно они просят две сигареты - днем - после обеда и вечером - после отбоя), притом именно той марки, которую они запросят. У нас наиболее ходовой товар были сигареты «Петр Первый», их и достать было легче, и стоили они относительно дешево. Но иной дед требует для себя, например, дорогой «Парламент» - и тут уже ничего не поделаешь, приходиться как-нибудь доставать. Деды уже имеют право и «ронять с тылу» и «пробивать лося». Они, кстати, обыкновенно самая активная прослойка казарменной системы, потому что следующий подвид - «дембеля», которым осталось до дома 6 месяцев, довольно мало участвуют в жизни роты, хотя и имеют в ней самые большие права.
Так выглядела система у нас, но вообще, сохраняя свои общие атрибуты, в других частях она имела, как я узнал позднее, множество вариаций. Например, кое-где черпаками называли солдат, отслуживших год - и только после года службы они приобретали некоторые права. Кое-где и ворон называли духами. Однако, это частности.
Кстати, четких правил перемещения по этой иерархической лестнице нет, и строгих сроков не соблюдается. Первых черпаков посвящают из числа особо отличившихся солдат уже месяца через три после призыва. Притом, по лестнице этой перемещается отнюдь не каждый. Обыкновенно первыми всходят по ней или очень физически сильные (в первую очередь), или мастеровые и потому первые на работах, или быстрые и исполнительные (это очень ценилось), или как-нибудь подлизавшиеся к дедам солдаты. Но случается и так, что иной тихий и забитый солдат, не «поставивший» себя, до самого дембеля пребывает в состоянии вороны и послушно подчиняется сначала своему, а потом уже следующим прИзывам, а за ними и другим - таких случаев немало и тяжка судьба этих несчастных - презираемые всей ротой, они, обыкновенно, оказываются на социальном дне солдатской иерархии, а иногда опускаются и морально. Но об этом я после расскажу.
Интересен, кстати, сам процесс перехода из одного разряда в другой. Ворону или духа обыкновенно просто «отбивают» табуреткой по спине. Другое дело - «черпание» или «дедование» (для дембеля нет отдельной процедуры). Черпают обыкновенно поздней ночью. Потенциального черпака заранее, за день предупреждают, что общим решением его решили произвести в другой ранг. Впрочем, он, конечно, и сам об этом знает и давно готовится. Ночью его поднимают с кровати и приводят в бытовку. Сначала жестоко бьют - притом он не имеет права сопротивляться, после - заставляют отжиматься, «падать с тылу» и т.д. Затем ему символически приказывают выполнять в последний раз те обязанности, от которых он теперь, с новым рангом, освобождаются - помыть полы в роте, после - туалет, затем приготовить чай и прочее. После этого его - обыкновенно измотанного, вызывают к дедам. Укладывают на стол или составленные в ряд табуретки и начинают изо всей силы - так что после остаются огромные синяки - лупить ремнем по заднему месту. После этого он становится полноправным черпаком. «Дедуют» тоже отдельной процедурой. Тут уже обходится без ремня. Деда просят принести сигарету, «пробивают лося» - и на этом заканчивают.
Отличить «ворону» от «черпака» или «черпака» от «деда» довольно легко и любой солдат, отслуживший хоть месяц без труда сделает это отличие. Это видно по одежде. Солдат первых месяцев службы ходит обыкновенно грязненький, зачуханный, с застегнутым воротничком. Но пройдет несколько месяцев, и в нем начнут происходит перемены. В первую очередь он просит у дедов разрешения носить носки вместо быстро грубеющих и режущих ногу, неудобных в надевании портянок. Дозволяют это обыкновенно не сразу, а смотрят как он отличится. Несколько позже он начинает носить более широкую подшиву – подворотничок на кителе, который ежедневно надо снимать и стирать. На этом, кажется, все дозволения ворон оканчиваются. Но как только солдат перешел в черпаки, он получает еще несколько преимуществ. Во-первых, он теперь ходит с расстегнутым воротником, во-вторых начинает подшиваться углом - это своеобразный признак солдатской иерархии. На широком подворотничке вороны по каждому внешнему краю делают прямые углы, а черпак вышивает- угол. Дед уже делает два угла, а дембель - три. Впрочем, дембеля эти правила уже мало соблюдают, ограничиваясь только шириной самого подворотничка.
Также черпак начинает носить вместо сапог берцы - офицерские ботинки с высоким, по середину голени, верхом. Сапоги, вообще, практичнее почти любой обуви - в них тепло, они не протекают ни в какую погоду, в них удобно ходить по грязи. Но они тяжелы и громоздки. Кроме того, неверно подобранные по размеру сапоги, что случается, к слову, нередко, могут стереть ногу до волдырей и воспаления, или, напротив, спадать с ноги, причиняя неудобства. Именно потому солдат с удовольствием меняет сапоги на берцы. Видов берцев существует несколько - самыми плохими считаются офицерские, те, которые выдают кадровым офицерам. Эти берцы неудобные, грубо сшитые, притом, кажется из той же, кирзы, из которой срабатывают солдатские сапоги, плохо выдерживают влагу. Обыкновенно носятся они не больше трех-четырех месяцев, после чего приходят в полную негодность. Более удачными считаются кожаные спортивные ботинки, альпинистского типа - в них ходить гораздо приятнее. Офицерские берцы нам обыкновенно заносили солдаты из другого полка, где был склад - уж не знаю - воровали ли они их или как-нибудь добывали, может быть из числа отбракованных. «Иди, спроси в роту, не нужны ли берцы?» - говорил такой продавец, подходя к входу в наш полк. Событие о том, что «принесли берцы» поднимало переполох. Всем дедам, о которых знали, что они «не переобулись», сообщали об этом. И нуждавшийся в берцах дед искал и занимал на них деньги, если не имел приготовленных. Стоили они тогда, в 2000-м году, 1600 рублей. Сложнее было достать более престижные спортивные берцы - их иногда носили несколько поколений солдат - и при увольнении дембель дарил их своему бывшему духу, уже, может быть, ставшему дедом. Случалось, кстати, что за такими берцами занимались очереди.
Надо, впрочем, заметить, что в некоторых частях строго запрещено носить другую обувь, кроме сапог.
Другое отличие черпака от солдата – офицерская вышитая портупея вместо солдатского ремня. Их тоже доставали, правда, без особого труда - они свободно продавались в военторгах на территории Дивизии. На крайний случай, впрочем, обходились и обыкновенными солдатскими ремнями еще советского типа - с звездой на пряжке. Но тогда эта пряжка должна была быть зачищенной до самого основания, так чтобы на звезде не осталось выпуклых граней. Сложно представить какими усилиями этого добивались!
Взойдя на следующую ступень лестницы - став дедом - солдат приобретал новые привилегии в одежде. Он, например, мог теперь «слоить шевроны». Шевроны - это знаки рода и вида войск, которые находятся на верхней части каждого рукава кителя или бушлата. Вороны и черпаки этот шеврон просто нашивали на одежду. Деды же открепляли его, помещали на твердый слой (обыкновенно на плотную резину, которая, кстати, была в большом дефиците) и пришивали к форме не по всему периметру, а только с трех углов. Такой шеврон выглядел гораздо внушительней и не мялся. Также дед часто носил вместо обыкновенной кепки «таблетку» - кепку офицерского образца - цилиндрической формы и с плоским верхом.
Дед начинал и стричься иначе - «по гражданке». Солдату стригут голову равномерно, «шариком», деду же ротный парикмахер снимал волосы только над ушами, оставляя сверху, так что получалась прическа наподобие «бокса».
Tags: ищу издателя
Subscribe

  • Мы ищем детских писателей!

    Мы ищем детских писателей! Если вы хотите издать свою книгу для детей, то мы будем рады помочь вам реализовать свою мечту. Над вашей книгой будет…

  • Попытка не пытка

    Друзья, надеюсь заинтересовать издателей сборником сказок, точнее длинным циклом разнообразных волшебных историй про феечек, принцев, кошек, гномов и…

  • Повесть лежит в столе. Устарела ли она?

    У меня такой своеобразный вопрос для обсуждения. "В столе" уже лет 14 лежит детская повесть. Она написана тогда, когда мобильники только начали…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments